Мы с Вами
на связи 24/7

Вести

Кубань

Мы с Вами на связи 24/7
Сообщи новость
Общество
16.10.2026 10:41

Мёртвую зону планировали создать немцы на Украине

Опубликованы рассекреченные архивные материалы о преступной деятельности немецкого военнопленного Инзель Гайнца Фрица (1923 г. р.).

Мёртвую зону планировали создать немцы на Украине
Фото: ГТРК "Кубань"

Бумага всё помнит. Бумага всё терпит. ФСБ опубликовали рассекреченные архивы о жестоких преступлениях немецких фашистов. Документ написан от лица пленного фрица Инзель Гайнца Фрица (1923 г. р.). До пленения 8 мая 1945 года он служил в дивизии СС "Мёртвая голова" командиром артиллерийского орудия. 12 ноября 1949 года оперативно‑чекистским отделом Управления лагеря № 148 МВД СССР в Краснодаре он был арестован как участник зверств германской армии. 30 ноября 1949 года Военный трибунал войск МВД по Краснодарскому краю приговорил его к 25 годам лишения свободы в исправительно‑трудовом лагере. В марте 1950 года Военная коллегия Верховного суда СССР заменила неотбытый срок выдворением за пределы СССР. Суд признал Инзель Г. Ф. виновным в злодеяниях над советскими гражданами в период службы в немецкой армии на оккупированной территории СССР. Среди установленных преступлений — участие в августе 1942 года в уничтожении населённого пункта в 50 км от Кременчуга в рамках преступного приказа о создании на Украине "мёртвой зоны".

Перед наступлением на белгородском направлении всем солдатам и офицерам зачитали личный приказ Гитлера: это наступление решает успех всего Восточного фронта и должно быть выполнено. Затем по дивизии разошёлся призыв "вперёд по трупам, пленных не брать". Личный состав "Мёртвой головы" так и действовал — это признавал и сам Кин Макс.

В начале мая 1943 года командир полка полковник Беккер приказал ему расстрелять 48 партизан, среди которых были три женщины. Макс выполнил приказ личным составом штаба своего батальона. В расстреле, по его словам, участвовали адъютант старший лейтенант Фен, писарь штаба унтер-офицер Шалер, солдаты Альбрехт и Тиргенган; остальных фамилий он не помнил. При расстреле присутствовал врач батальона доктор Белин.

Ещё раньше, в боях на реке Миус, пленных тоже не брали. Макс признался, что приказал расстрелять пять советских военнопленных, захваченных в тех боях, но не помнил, кому именно отдал приказ и в каком населённом пункте. По его словам, Беккер на Миусе приказал расстрелять около двадцати партизан; кто выполнил тот приказ, Макс не помнил. Кроме погибших в бою, его батальон расстрелял сто советских солдат, которые хотели сдаться в плен, — рассказывал он.

В конце апреля 1943 года под Михайловкой после сильной артиллерийской подготовки Красная Армия атаковала позиции батальона. Атаку отбили, до ста пленных отправили в штаб 6-го полка. Тридцать тяжелораненых пленных расстреляли по приказу командира 11-й роты старшего лейтенанта Гаак. Макс признавал, что никаких мер против этого зверства не принял, и не знал, какова судьба отправленных в штаб полка.

В обороне около совхоза имени Фрунзе батальон держался около четырёх дней, пока Красная Армия не прорвала оборону со стороны Харьковского тракторного завода. Наступление советских частей отбили, они отошли северо-восточнее Донца, а 10-я рота понесла большие потери. Из мести за эти потери командир роты старший лейтенант Фронгаген приказал расстрелять десять пленных, взятых на этом участке; Максу как командиру батальона доложили об этом уже после расстрела. 9-я рота капитана Отто при прочёске местности захватила в плен 35 советских солдат — их по приказу Отто расстрелял командир взвода лейтенант Невлонг. Максу доложили и об этом, но виновных он не наказал: объяснял, что знал их как храбрых офицеров. Позже Невлонга за эту операцию наградили железным крестом 2-го класса, причём в ходатайстве о награде Макс скрыл расстрел и написал, что лейтенант якобы проявил храбрость в одном из наступлений.

Потом батальон в составе 6-го полка дивизии "Мёртвая голова" перешёл в наступление от села Тарнавая в сторону Донца, а на Донце занял оборону в лесном массиве, где боёв уже не было.

"Сожжённая земля"

После шести дней боёв на Миусе, в начале августа 1943 года, дивизию перебросили под Харьков: Красная Армия к тому времени взяла Белгород и наступала южнее и юго-западнее города. На совещании командиров батальонов и отдельных рот 3-го полка в селе Константиновка полковник Беккер объявил: из-за превосходства Красной Армии германское верховное командование решило отходить за Днепр на подготовленные позиции.

Затем последовал приказ командования армии, который довели до каждого солдата и офицера. Он требовал эвакуировать всё население до Днепра, а нежелающих уходить расстреливать; весь скот угнать в Германию или расстрелять; продовольствие вывезти или уничтожить; неубранный хлеб на полях, города, сёла и отдельные дома сжечь; колодцы и водостоки разрушить или отравить; мосты, шахты и железнодорожные сооружения взорвать, перекрёстки и узлы привести в негодность. Всю территорию приказывали превратить в пустыню. Верховное командование назвало это "сожжённой землёй": смысл был в том, чтобы не оставить Красной Армии ничего целого и иметь перед собой до самого Днепра пустыню, в которой нельзя закрепиться.

Макс рассказывал, как это выглядело снизу. Во время отступления он приказал своей 12-й роте разрушить четыре-пять населённых пунктов и около десяти отдельно стоявших домов, которые не успели разрушить зондеркоманды. Название одного он помнил — Писки. Разрушали, по его признанию, теми же методами, что и зондеркоманды. О выполнении приказа он доносил командиру полка устно или письменно.

Через Кременчуг его части прошли без боёв: вокруг города уже заняли оборону другие дивизии. Кременчуг горел во многих местах, здания были взорваны, колонны продвигались с задержками. Пленных в те дни не брали вовсе, вспоминал Макс.

Баланда и проволока

В материалах комиссии сохранились и показания бывших пленных. В материалах они рассказывали о бесчеловечности нацистов по отношению к невольникам. Цимбалист рассказывал, что людей кормили молотой гречневой мукой вместе с кожурой: муку сыпали в котёл, наливали воду, иногда кипятили, иногда нет. Такой баланды давали литр в сутки. Дней через пять кожура сбивалась в желудке в пробку, человек не мог оправиться, не помогали ни слабительное, ни клизма — так мучились по несколько дней и умирали. Давали и прокисшую пищу, от которой открывался сильный, вплоть до кровавого, понос, и люди тоже гибли. Так кормили с октября по ноябрь, потом появились пол-литра баланды из горелой ржи, похожей на мазут, впоследствии — около 150–200 граммов хлеба.

"Товарищ Цимбалист в своём показании рассказывал: "Кормили нас молотой гречневой мукой вместе с кожурой. Эту муку клали в котёл и заливали водой. Иногда кипятили, а иногда давали некипяченой. Такой бурды, которую пленные называли "баландой", давали по литру в сутки. После этой "баланды" дней пять кожура скоплялась в желудке и образовывалась пробка, человек не мог оправляться, к тому же не помогали ни слабительное, ни клизма. Так, промучившись несколько дней, люди умирали. Давали пищу прокисшую, что вызывало сильный понос, вплоть до кровяного, от чего также многие погибали. Так нас кормили в лагере с октября по ноябрь, и после этого стали давать баланды из горелой ржи. Эта масса представляла из себя вид мазута. Впоследствии стали давать хлеба около 150-200 грамм", — гласит документ. 

От недоедания и истощения по лагерям пошли тиф, дизентерия и другие инфекции. Смертность в октябре и декабре 1941 года и зимой 1942 года доходила до 800 человек в день; ещё десятки людей ежедневно гибли от побоев, пыток и истощения.

Держали пленных в неотапливаемых помещениях, а тех, кто не помещался в зданиях, — на воле, в блоках из проволочных заграждений. Зимой люди замерзали насмерть, у некоторых отмораживались руки и ноги. По официальным данным городской больницы, зимой 1942–43 годов ампутировали 170 военнопленных, отморозившихся в лагерях.

Переводчик Руппель, служивший в лагерях с декабря 1941 года по конец марта 1943-го, рассказывал, что ежедневно умирало от 70 до 170 военнопленных, а в отдельные дни немцы расстреливали до 200 человек. Кулиценко вспоминала, как зимой 1941–42 годов сама видела расстрел пятидесяти пленных: сначала их раздели до нижнего белья, потом поставили лицом к яме и стали стрелять в затылок.

Расстреливали и избивали везде — на глазах у горожан, на работах, особенно при перегонах из лагеря в лагерь. Ослабевший или больной пленный, отставший на несколько шагов от колонны, сначала получал побои, потом пулю. То же ждало того, кто при перегоне через город пытался взять у жителей кусок хлеба.

Киселёва описывала октябрьский день 1941 года на улице Ленина: обессилевший пленный — узбек или татарин — отстал от колонны; немецкий офицер верхом на лошади схватил его за шиворот и поволок волоком. Жители просили отпустить человека, но офицер не слушал, протащил его метров триста и приказал двум солдатам отнести пленного на огороды и расстрелять. В другой раз на той же улице женщина бросила колонне несколько огурцов; пленный только наклонился — прозвучал выстрел, рассказывала Киселёва.

Врач Орлянд

Бывшие военнопленные Шиволуп и Швания рассказывали о главном враче лагеря немце Орлянде. По их словам, примерно в декабре 1941 года Орлянд в сильный мороз выстроил на воле до тридцати военнопленных, из них двадцать один был квалифицированным врачом, большинство — еврейской национальности. В показаниях сохранились двенадцать имён: доцент Киевского мединститута Туравец; доцент из Таганрога Крайнис; детский врач из Баку Форштейн; хирург Оксемтемберг; детский врач из Киева Миссельмахер; терапевт из Одессы Малдовский; терапевт из Киева Тучинский; терапевт Якубинский; терапевт Дмитриев из Воронежа; терапевт из Одессы Костман; хирург Гольдерг; фельдшер из Тбилиси Цивишвилле. Остальных фамилий Швания не помнил.

Всех раздели до нижнего белья и заставили копать яму. Когда яма была готова, Орлянд приказал напустить в неё нечистот из уборной и загнал туда людей — купаться в дерьме. Потом пленных использовали на очистке уборной. Вскоре их снова выстроили во дворе — и по команде Орлянда расстреляли.

В феврале 1942 года тот же врач вызвал к себе в кабинет врача из числа военнопленных Булачника, избил его, переломив бедренную кость, и приказал солдатам расстрелять. Булачника вытащили из кабинета искалеченным на глазах у всех пленных, вспоминал Швания.

Город и тюрьма

Заняв Кременчуг, городом правил гебитскомиссар Ротт и его помощники — капитан Штрук, старшие лейтенанты Кеник и Бейр, капитан Фройх. Объявили регистрацию всего населения, а одновременно с ней начались массовые аресты: забирали десятками, а иногда сотнями. За одного убитого немца брали до 200–300 заложников — ни в чём не повинных людей.

Тюрьма стояла на берегу Днепра, около собора: двухэтажное здание с подвалом на 19 камер. Сидельников, пробывший там два месяца арестованным, рассказывал, что за время его содержания в камерах находилось до 220 человек, причём евреям не разрешалось находиться там, где сидели украинцы. Кормили раз в день: 150–200 граммов хлеба и суп из овощных отбросов — такое питание буквально доводило до голодной смерти. Сам Сидельников помнил до 200 граммов хлеба в сутки и обед из полуварёных солёных огурцов. Допросы с пытками и избиениями были постоянными.

Он же рассказал о телесном наказании: ему присудили десять ударов плёткой, а фактически нанесли сорок. В тюрьме была специально оборудованная комната с железной кроватью: арестованного клали на неё, и полицейский четырёхугольной резиновой плёткой бил его в присутствии начальника тюрьмы. Ещё Сидельников видел, как рано утром арестованных вывозили на расстрел на грузовой машине с деревянным кузовом, плотно обитым досками и выкрашенным в чёрный цвет; где и как расстреливали, он видеть не мог.

Песчаная гора

27 сентября 1941 года по городу объявили приказ: все евреи должны оставить квартиры и явиться в специально отведённые бараки посёлка Н. Ивановка на постоянное жительство. Бранденбург рассказывала, что по прибытии у людей отобрали вещи и документы, прежние квартиры разграбили полицейские, а в бараках оказались выбиты окна; бараки не отапливались, готовить горячую пищу запрещалось.

Страх рассказывала о знакомом еврее Каневском, бывшем рабочем махорочной фабрики, который сбежал из бараков из-под охраны. По её словам, он рассказывал о холоде, грязи, ежедневных конвойных перегонах на тяжёлые работы, голоде и побоях и попросил хоть несколько картофелин. Она дала ему картофеля и хлеба, но во дворе на него набросился немец: отобрал всё данное, несколько раз ударил кулаком по лицу и велел идти на своё место, иначе угрожал расстрелом.

Эта адская жизнь длилась недолго. В последних числах октября и в начале ноября 1941 года всех собранных в бараках Н. Ивановки евреев расстреляли в пределах Песчаной горы в северо-восточной части города — до восьми тысяч человек: детей, женщин, стариков. Детей отнимали у матерей и на глазах родителей живыми бросали в могилы, некоторым смазывали губы отравляющими веществами. Не пощадили и людей науки: расстреляли профессора-педагога Кантеля, врача Дразина, главврача Мексина — старика более восьмидесяти лет.

Резник, шедший в конце октября 1941 года из села Песчаное в Кременчуг, рассказывал, что недалеко от Песчаной горы услышал выстрелы и крики: метрах в трёхстах от дороги цепью стояли немецкие солдаты, а внутри круга — около тысячи человек. Было около десяти утра. Из группы немцы выводили по 20–25 человек, ставили в ряды и расстреливали. Резник не стал задерживаться, чтобы его не заподозрили в выслеживании, пошёл в город и по дороге встретил новую партию людей еврейской национальности, которых гнали туда же. Тогда, говорил он, он понял: это были расстрелянные евреи.

Подпись под добровольной неволей

Угон людей в Германию отслеживал паспортный отдел при управлении СС и местной полиции во главе с Руденвальдом. При отделе работал адресный стол, где значились адреса всех жителей города. Угоняемые в Германию должны были выписаться из адресного стола; если человек не успевал сделать это при отъезде, за сутки это был обязан сделать домоуправляющий. Потом полицейские приходили проверять: если предназначенный к угону оказывался дома — сразу в тюрьму, а затем под конвоем в Германию.

Насилие при угоне старались скрыть: у всех отправляемых принудительно требовали подписать так называемое трудовое обязательство — что человек едет добровольно. За отказ комендатура арестовывала и держала по несколько дней, принуждая подписать. Бранденбург, служившая в паспортном отделе, вспоминала, что признанным годными к отправке тут же предлагали подписать бумагу о добровольной поездке, а не подписавших арестовывали. Так Зайченко Неонила, отказавшаяся подписывать, провела под арестом четверо суток.

Люди уходили от угона как могли: не являлись на биржу труда, выписывались из домовых книг под предлогом отъезда, а сами прятались в подвалах и на чердаках. Некоторые наносили себе тяжёлые увечья, лишь бы избавиться от каторги: рабочие штамповочного завода Кулиш и Сердюк облились кислотой, и раны долго не заживали. Чернорабочая маслозавода Гавина обжигала руку раскалённой докрасна кочергой и не давала ране зажить, присыпая её солью. Девушки, чтобы не быть угнанными, отдавались незнакомым мужчинам в надежде забеременеть и остаться на родине: Бранденбург рассказывала о девушке Милюк Татьяне, которая поступила именно так.

Итоги комиссии

Опираясь на показания очевидцев, бывших пленных и раскопки могил, комиссия подсчитала: с 9 сентября 1941 года по 29 сентября 1943 года в Кременчуге замучили пытками, истязаниями и преднамеренными расстрелами свыше 37 тысяч военнопленных красноармейцев и командиров.

Тела умерших от голода, холода и пыток и расстрелянных закапывали: вблизи лагеря № 346-А, в пределах кладбища, — 11 ям-могил, до 30 тысяч трупов; на территории лагеря № 346-Б — четыре ямы-могилы, до двух тысяч; на Песчаной горе — 36 ям-могил, до 20 тысяч трупов, большинство гражданские, военнопленных до пяти тысяч. В документе упомянута также территория лагеря 306-Б, где число ям в оригинале не проставлено.

Всего за оккупацию пытками, преднамеренным уморением голодом и расстрелами истребили до 60 тысяч советских граждан. Помимо перечисленных захоронений комиссия с помощью бывших военнопленных и местных жителей обнаружила две крупные ямы-могилы — траншеи длиной от 40 до 50 метров, шириной 15–20 и глубиной шесть метров.

Показания Кин Макса заканчиваются подписью и служебными пометками: 31 октября 1947 года, Полтава, перевод с немецкого выполнил переводчик опергруппы МВД СССР старшина Пагелькоп, собственноручные показания отобрал следователь младший лейтенант Парамонов. Его сухие строки о горящем Кременчуге, взорванных зданиях и колоннах, идущих с задержками, совпадают с тем, что зафиксировала комиссия: через город прошла политика выжженной земли, и след её — десятки ям-могил на Песчаной горе и вокруг лагерей.